ПОЛИТЕХНИЧЕСКИЙ ПОЖАР, ИТОГИ КУЛЬТУРНОЙ РЕВОЛЮЦИИ

ВЛАДИМИР ШАПКИН
МУЗЕЙ РАДИО МОСКВА

Выдающийся теоретик и практик революционных новаций в культурной жизни России Михаил Ефимович Швыдкой (если наше перечисление его культурных заслуг покажется преувеличенным, то мы можем остановиться на скромном эпитете “видный деятель”) оживлённо и радостно докладывал встревоженному обывателю на телеэкранес экрана телевизора о ничтожности очередного культурного пожара, теперь в стенах Политехнического музея. Всё хорошо, прекрасные ребята, за исключением пустячков — ну там дымок, и лёгкий запах гари, а в остальном всё хорошо! По крайней мере, снаружи музей выглядит более прилично, чем известный Манеж.
Понять озабоченность граждан нужно, ведь Политехнический музей по своей культурной значимости является объектом глобального значения, он занесён в список ЮНЕСКО, наряду с Кремлём и Эрмитажем. Для отечественной технической и технологической культуры (напомним Михаилу Ефимовичу, что такая культура то же имеется) этот объект является уникальным — нет его, и об этом виде культуры в России можно забыть. Так исторически сложилось в России, что иных технических музеев подобного масштаба у нас просто нет. Кроме того, реальная стоимость его фондов по нашим экспертным оценкам составляет около $1 миллиарда. И всё это не является муниципальной собственностью, а юридически находится на прямом балансе и ответственности бывшего министерства, а ныне просто агентства по культуре. При всём прочем заметим, что при царской власти он был собственностью не государства, или царя, как Эрмитаж, а некоей общественной организации, и даже в СССР он не был государственной собственностью, а принадлежал обществу «Знание». Государственным, то есть приватизированным от нас, общества, он стал в новой России.


И мы, граждане, вправе знать, как наше общее национальное достояние блюдётся государством, и как в этом участвуют специально назначенные для этого чиновники в высоком ответственном ранге, в том числе и господин Г. Г. Григорян, директор Политехнического музея. Так ли всё хорошо, как в известной классической песенке про другую высокопоставленную (извините, высокородную) личность?
Не будем касаться причин, а остановимся лишь на последствиях. Самое важное – пожар начался в части здания, где располагалось подсобное помещение отдела радиоэлектроники. Огнём были уничтожены хранящиеся там (в числе около ста!) уникальные для отечественной истории радиотехники предметы. Дадим читателям краткий перечень некоторых из них, ушедших от нас навсегда.
Телевизор «Москвич Т-1». Первый советский серийный телевизор, выпускался в 1946 году. Сохранившиеся экземпляры вне фонда Политехнического музея нам неизвестны. Погибли два экземпляра, и остаётся вопросом, сохранился ли в основном фондохранилище хоть один из них. Экспонат уникален. Телевизор зеркально-линзовой системы с диском Нипкова начала тридцатых годов. Уникален. Аппарат для записи звука, «шоринофон», того же времени. Уникален. Довоенные лицензионный радиоприёмник «9Н4»; американский прототип советской лицензионной клубной радиолы «Д-11»; радиоприёмник «МС-539», радиоприёмники «СВД-М» и «СВД-9». Редчайшие предметы, некоторых из них нет даже в крупнейшем на сегодня в России специализированном музее радиотехники — Музее Радио. Продолжаем. Отечественный аппарат «говорящая бумага» с записью звука на бумажной ленте периода Великой Отечественной войны. Уникален. Модификация телевизора «Ленинград Т-2М» с большим экраном. Была известна в единственном экземпляре. Погибла. Бытовой радиоприёмник «Д-39», выпускавшийся в Риге по лицензии фирмы Филипс в довоенное время. Уникален. И многое, многое другое, имеющее не только отечественную, но и межнациональную значимость.
Уместно напомнить читателям о некоторых технических аспектах реставрации или восстановления указанного вида техники. В любом произведении искусства возможна реставрация, или даже полная замена. Причём эту работу чисто технически можно сделать так, что крупнейшие специалисты не всегда могут отличить внешне подлинник от подделки, и только при помощи тончайших физико-химических методов можно выявить новодел. В крайнем случае, следы неумелой реставрации можно исправить — если в результате реставрации Даная перестанет быть ею, то женщиной она останется всё равно! Пусть простит нас Михаил Ефимович за наши невежественно-сексуальные намёки, но мы музейные ретрограды и в культурном революционном движении участвуем по-своему. При этом все произведения искусства единичны и индивидуальны, и воспроизводимы в копиях.
Предметы техники почти всегда являются продуктом массового производства. Оставляя в стороне известные эстетические возражения о месте массового в культуре, отметим следущее. Эти предметы принципиально нельзя сделать заново в единичном экземпляре, и даже реставрационное воздействие всегда приводит к безвозвратным потерям. Они изначально могли появляться только в массовых количествах, но сохраняются в единичных или единственных экземплярах. И в массовом производстве техники каждый её тип исключителен. Такова фундаментальная особенность предмета техники в отличие от предмета искусства. В своё время просто юрист и государственный деятель Михаил Сергеевич предполагал, что очень легко можно провести конверсию производства ракет на линии по выпечке крекеров. Но сделать это абсолютно нереально по техническим основаниям и итоги подобных преобразований в новой России широко известны — ни ракет, ни крекеров, выпеченных на конверсионных линиях, нет. Обидно за инициатора вдвойне, так как отец юриста Михаила Сергеевича все-таки был комбайнером, то есть техником, а не юристом..
Посему пожарные радиотехнические потери в Политехническом музее относятся к классу невосполнимых. Конечно, вся культура велика, и погибель какой-то сотни каких-то радиоаппаратов в ней малозаметна. Но зато очень хорошо заметно большое различие в радиоэлектронном развитии России по сравнению даже с Малайзией, не говоря уже о США или Японии. И это не случайная закономерность. Это различие, прежде всего, обусловлено технической культурой, которую воспитывают в обществе и экспозиции технических музеев в том числе, и на это культурное воспитание у мировых технических лидеров, из которых Россия уже исключена, уходят столетия. В Германии всё, или почти всё есть, но собственной науки и техники мирового класса, которая была разрушена в 1945 году, ещё пока нет. Об этом полезно знать и другим юристам, в том числе компетентным по германским вопросам. Итоги культурной революции в России за истекшие 15 лет впечатляют: отечественная техническая культура практически разрушена, и последнее, что сохранялось — Политехнический музей — горит алым пламенем. В области радиоэлектронной техники положение столь же плачевнотак же весомо и зримо. На выставке Всероссийской конференции по цифровой радиоэлектронике в Институте проблем управления РАН в выставленных самодельных приборах даже проводочки южноазиатского производства, не говоря о процессорах, электронных чипах и микросхемах.


А некоторые господа из Государственной Думы, Правительства и некоторые лидеры ведущих Российских политических партий собираются в случае чего воевать. Каким оружием, и с чем внутри? Между прочем, достаточно бегло взглянуть на германский военно-полевой радиоприемник и его советский аналог того времени, то cразу, без помощи сегодняшней патриотической учёной исторической кружевницы, госпожи Л.А. Нарочницкой, становится ясным, почему товарищи Г. К. Жуков и А. М. Василевский в начале войны звонили сельским девушкам-телефонисткам: с уточнением «у вас немцы есть или нет?» И если война будет не завтра, а сегодня, то соотношение потерь в сегодняшней современной радиоэлектронной войне (с бойцами только с нашей стороны) будет не 5 к 1, как тогда, а где-то 50 к 1. Притом 50 наших людей на одного их робота. Или – как в Ираке. Разумеется, завтра не только нападение, а любое сопротивление будет вообще бессмысленным.
Именно Ппо этим разоблачительным причинам к техническим музеям у советских патриотических товарищей и лично товарища И.В.Сталина особенной любви не было. Ведь в них разрешение исторических проблем с изобретением радио, паровоза или автомобиля (самобеглой коляски по-советски) наглядно становилось несколько иным, чем по официальной трактовке. Ведь они показывали реальное положение вещей в техническом развитии страны, которой, порой, отличалось от официальной трактовки. Но не смотря на это товарищ Сталин абсолютно чётко знал, и порой исключительно жестоко объяснял значимость технического и технологического образования для страны, где «кадры решают всё!» И, несмотря на своё первоначальное духовное образование, к классическому искусству, религии и прочим эстетическим и душевным вещам относился как к вещам второстепенным, должными которые должны обеспечивать в первую очередь индустриально-техническое, научное (и только потом идеологическое) развитие и совершенствование общества. И Политехнический музей никогда не был изгоем, как в сегодняшнее время духовно-религиозных преобразований, и существовало специальное правительственное Постановление об обязательном для всех предприятий направлении в музей технических образцов. Система технического и технологического образования молодёжи была в высшей степени эффективной, а армия получала из ДОСААФа готовых специалистов. И музейный технический аспект занимал во всём этом очень почётное и значимое место.
За пятнадцатилетний период культурной революции в новой России так и не было создано ни одного национального технического музея. На предприятиях радиоэлектронной отрасли были сотни собственных музеев, к настоящему времени сохранились единичные. На них нет денег, так же как и на национальный технический музей радио, автомобилей, железнодорожного транспорта, и пр. и пр. Всё правильно, индустриальная страна перешла в послеиндустриальный постиндустриальный период — период религиозного (духовного) богатства и материальной нищеты. Какой смысл тратить деньги на техническое творчество и привлечение молодёжи к работе в цехах, когда в офисах сидеть гораздо уютнее. Поэтому и перебросили $250 миллионов бюджетных средств на восстановление дворца в Стрельне. На эти средства можно было создать все вышеперечисленные технические музеи, которые являлись бы национальной гордостью, и у нас есть отечественные технические достижения, которые заняли бы достойное экспозиционное место. А упомянутый дворец? Он и в ограниченной сфере дворцово-паркового искусства занимает весьма скромное место, не говоря о том, что практически всё в нём является новодельным. Что прибавил к национальной тысячелетней православной культуре столь же новодельный храм Христа Спасителя? Ничего! Тогда в чью угоду тратятся и без того убогие национальные средства? Для того, что бы очередной Президент, внезапно по ситуации ставший верующим, имел свободное местечко для стояния со свечкой? Или мог успокоить себя прогулкой в Стрельненском парке после гибели подводной лодки стоимостью в $1,5 миллиарда, разорванной техническим бескультурьем?
Незадолго до пожара я был в злополучной части Политехнического музея. И был шокирован увиденным. По коридорам небрежно-спокойно разгуливали строительные рабочие иностранного происхождения с цигарками в зубах, при этом сообщение между залами экспозиции и арендованными помещениями было совершенно свободным. Туда и обратно что-то вносили и выносили. Свободные арендаторы демократически дымили в своих кабинетах, грели чай кипятильниками, работало огромное количество офисного и компьютерного оборудования, безопасно запитывать которое можно было только специальными силовыми кабелями, а не старой осветительной проводкой. В подсобном фонде отдела радиоэлектроники уникальные экспонаты громоздились друг на друге, при этом что и где находится, и что поставлено на музейный учёт, а что и забыто не по рассеянности, установить не могли даже собственные сотрудники. Много денег надо на установление элементарного порядка в техническом храме ценой $1млрд? А в это время господин Г. Г. Григорян в стенах музея произносил высокие слова о духе, духовности и пр., что весьма странно для истории науки и технической культуры. Музей Радио счёл в высшей степени бестактным и оскорбительным для отечественной культуры неучастие Политехнического музея в планируемой фундаментальной работе по истории отечественных бытовых радиоприёмников, но на своё предложение совместного сотрудничества он получил отказ. У нас есть достаточно серьёзные основания полагать, что этот отказ обусловлен не нашими физиономиями нахрапистых частных музейщиков, а слишком профессиональным подходом к оценке вероятных расхождений записанных и действительно хранящихся в фондах Политехнического музея экспонатов. Но это проблемы не наши, поскольку у нас в фонде и личных коллекциях России есть достаточное количество техники, позволяющее выполнить эту работу вообще без какого-либо участия Политехнического музея. Но если профессионалы не имеют возможности работать с национальными историко-техническими фондами, то что говорить об остальном не музейном плебсе? Напрашивается правильный вывод — тогда хранить эти фонды не для чего и не для кого.
Что это? Вина ли это конкретно ответственных лиц за сохранность национальных технических памятников истории и культуры, или частный произвол административных лиц? Да, вина, да, произвол. В том числе и М. Е. Швыдкого и Г. Г. Григоряна. Но по большому счёту это прямое следствие отсутствия с 1991 года осмысленной государственной политики в области культуры. Нет денег – передайте объекты культуры другим собственникам, которые имеют достаточные средства на их содержание. При этом за 15 лет имелось достаточно времени определиться: что оставить в государственном ведении, а по каким объектам культурного наследия провести отчуждение, либо реституцию. Любому памятнику безразлично, кто им владеет, но для общества важно, как его сохраняют, и насколько он доступен. Очевидно, что обеспечить сохранность памятников истории и культуры государство не в состоянии, притом не только сейчас, но и в перспективе. Очевидно, что обеспечить экономически должную сохранность памятников истории и культуры государство не в состоянии, и не только сейчас, но и на достаточно длительную историческую перспективу. Обрушение национальных памятников уже подошло к критической черте, и решение об их приватизации перезрело. Но эта приватизация готовится по аналогии с прошедшей по промышленности — доведение предприятий до банкротства (обесценивания), а затем быстрая приватизация по одному рублю за штуку (как замков по одной кроне в Чехии, о чём восторженно поведала новоизбранная леди-губернатор Санкт-Петербурга госпожа В. И. Матвиенко). Разумеется, проведение рублёвых приватизационных операций будет в узком кругу, и для избранных, как обычно, а не при всём честном народе, и для всех, как в Чехии.
Я абсолютно уверен в стратегической правильности приватизационного пути и для объектов культуры. Но я не хочу и не буду участвовать в покупке Политехнического музея за один рубль. Наипаче по апробированному криминальному сценарию. Поскольку приватизация Политехнического музея, Эрмитажа и Российской государственной библиотеки невозможна концептуально. Так же, как Библиотеки Конгресса США, Лондонского королевского музея и Лувра. Если это произойдет в России, то это будет широкомасштабная антикультурная и антинациональная революция. Её фундаментальная особенность состоит в том, что в ней нет политики, в ней исключительно экономические (коммерческие) движущие силы и интересы. В ней диктатура денег, а не социальных слоёв. В ней просматривается вызывающе наглая диктатура отдельной личности (неважно, чиновничьей или олигархической) над всем обществом и его культурой в целом.
В момент написания статьи пришла весть об очередном культурном пожаре. На этот раз уже в сфере эстетической культуры, сгорел дом-музей П.И.Чайковского в Клину. И опять духовно-радостные лица и восклицания: «Слава Богу, ведь рояль, тот самый, остался!» А рояль, по задумке поджигателей, приватизировать можно. Что он без музея!
Всё хорошо, прекрасные граждане; всё хорошо, всё хорошо!

Добавить комментарий